Уже не раз довелось наблюдать eine бабульку, которая проникает в самые оторванные от разумного мира уголки, туда, где надрывают электронные внутренности динамики, усиливая натужный вой на сцене, туда, где беснуется молодняк, гогоча, топоча и размахивая растами. Она постоянно разрушает мое расслабленное ощущение оторванности не только своим присутствием. Она роняет свою аккуратную тень на ржавые бесформенные кубы декораций, бесцеремонно посасывая фруктовый сок через трубочку в самом эпицентре пьяного дебоша, разгула и наркомании.
Порой совершенно непонятно, как она пробралась в своих беленьких туфельках и безупречно чистых чулочках через незаасфальтированные рытвины и ямы, превращенные надавним дождем в живую жижу, в кашу, взбиваемую панковскими сапогами. Порой просто неясно, как она прошла фейсконтроль (о, этот дормен-демон на входе!), на ее ссохшемся запястье тоже стоит расплывшееся от пота пятно печати? Что она делает здесь? Хотя это как раз очевидно -- она поглощает свой напиток, она всецело им поглощена. Кажется нет ничего, что помешало бы ее спокойствию.
И кажется, что никто, никто ее не замечает. Кроме меня. Один я сижу и смотрю, как она смотрит в стакан и покачивает своей седой, целомудренной головкой. Один я вижу, что ей нравится сок и до фени все остальное. Наверно я тоже eine бабулька.